САЙТ ПРОДАЕТСЯ. ПОДРОБНОСТИ ПО E-MAIL: WEBMAST@INBOX.RU

Углубление восточного кризиса — апрельское восстание 1876 г. - Русский Царь - быт, традиции и уклад жизни царской России

Углубление восточного кризиса — апрельское восстание 1876 г.

7 октября 2013 - Администратор

 Подавив без особого труда Старозагорское восста­ние в Болгарии, войска Порты продолжали сражаться с повстанцами Боснии и Герцеговины. Обстановка на Бал­канах осложнялась. Султан Абдул-Азис, делая вид, что принимает требования правительств России, Австро- Венгрии и Германии по проведению ряда администра­тивных мер для улучшения положения христианского населения Оттоманской империи, издал 20 сентября (2 октября) 1875 г. ирадз (указ султана), отменявшее уве­личение десятины. Одновременно был издан .«Регла­мент для гражданских чиновников Боснийского вилайе­та», который предусматривал улучшение положения хри­стиан не только Боснии и Герцеговины, но и всей От­томанской империи. Провозглашалась полная свобода вероисповедания, христианское население освобожда­лось от принудительных работ, разрешалось избрание депутации для защиты интересов и прав христианского населения в столице Порты. Особо подчеркивалась от­ветственность чиновников перед законом, правительство обещало отменить практику сдачи на откуп десятины, перевести свод законов и решений судов на местные языки *.

Появление нового ирадэ не могло никого убедить в искренности султанского правительства, неоднократно не выполнявшего своих обещаний по улучшению положе­ния подвластного ей христианского населения. Газета «Правительственный вестник», официальный орган рус­ского правительства, писала, что европейские кабинеты ждут от Абдул-Азиса «осязательных доказательств твердого его решения выполнить данные им обязатель­ства» [1]. В то же время русское правительство стара­лось через своих дипломатических представителей ока­зать воздействие на деятелей болгарского национально­освободительного движения и удержать их от активных действий против Порты. Так, например, русское гене­ральное консульство в Рущуке «советовало болгарам, особенно ввиду предлагаемых правительством облегче­ний, спокойствие и умеренность. Но народ,— доносил Крылов,— относится холодно и недоверчиво к турецким обещаниям» [2]. Одним из поводов к недоверию служило то, что власти вместо амнистии заключенным повстан­цам неудавшегося Старозагорского восстания продолжа­ли арестовывать людей, не принимавших участия в вос­стании и ни в чем не повинных, но выражавших не­довольство существующим порядком. В народе бытовало мнение, что «власти местные не хотят руководствоваться новыми предписаниями Порты, потому что они получи­ли, вероятно, секретное предписание — действовать по- старому» [3].

Стараясь завоевать доверие европейских держав и мирового общественного мнения, Порта 30 ноября (12 декабря) 1875 г. опубликовала фирман, провозглашав­ший намерение султана провести целый ряд реформ по «обеспечению публичных прав», «гарантии справедливо­го обложения налогами», «безусловного равенства всех подданных без различия вероисповедания». В указе так­же отмечалось, что будут приняты меры для пресече­ния произвола откупщиков, взимание прямых налогов будет передано в руки сборщиков, избираемых населе­нием, военные налоги будут взиматься только со здо­ровых мужчин в возрасте от 20 до 40 лет, и дан це­лый ряд других обещаний, которыми султан собирался осчастливить своих подданных[4]. Но с какой легкостью Порта издавала свои указы, с такой же быстротой она их забывала, и все продолжалось по-старому. То же


самое повторилось и в данном случае. Появление офи­циально провозглашенных ирадэ и фирмана не внесло реального изменения в обстановку восставших провин­ций Боснии и Герцеговины. Повстанцы не верили Пор­те, так как не видели никаких действительных улучше­ний после объявления султанских указов.

Приходилось принимать существенные меры по уре­гулированию продолжавшегося конфликта. В статье VIII Парижского трактата от 18(30) марта 1856 г. го­ворилось, что в случае возникновения «какого-либо не­согласия» между державами, подписавшими трактат, необходимо, не прибегая к силе, «доставить другим до­говаривающимся сторонам возможность предупредить всякое дальнейшее столкновение через свое посредниче­ство» [5]. Исходя из этого, было решено совместно высту­пить перед султаном с требованием.немедленно провести реформы в Боснии и Герцеговине. Представленный Гор­чаковым проект реформ в восставших провинциях, как известно, подвергся значительному изменению со сторо­ны австро-венгерского министра иностранных дел, фак­тически изменившего первоначальный замысел русского правительства о предоставлении восставшим провинциям автономии.

После основательного редактирования русского про­екта Андраши выступил 18(30) декабря 1875 г. со сво­ими предложениями, состоявшими из пяти пунктов, по­лучившими в исторической литературе название «нота Андраши», в которых Порте предлагалось провести ряд административных реформ в восставших провинциях. Андраши требовал, чтобы Порта обязалась перед Ев­ропой выполнить предлагаемые реформы [6]. Заметим, что некоторые положения из ноты Андраши совпадали с обещаниями предшествующих указов султана об улуч­шении участи христианского населения, как, например, равенство всех подданных без различия вероисповеда­ния, свобода вероисповедания и т. П.

Правительство России и Германии одобрили ноту Андраши; русское правительство, хотя и понимало, что особенно надеяться на ноту не приходится, но было го­тово сделать новую попытку урегулировать конфликт. Вскоре к предложениям Андраши присоединились Ита­лия и Франция. Для окончательной передачи ноты Анд­раши Порте оставалось получить согласие Англии, пра­вительство которой долго возражало и вело консуль­тации с Константинополем, заранее предупреждая Пор­ту, что ей нечего беспокоиться и бояться предстоящего европейского демарша. Иначе, как можно объяснить просьбу министра иностранных дел Порты Рашид-паши к английскому послу Г. Эллиоту: «...если австрийское предложение не окажется совершенно неприемлемым для Порты, было бы желательно, чтобы правительство ее величества присоединилось к совместному сообщению держав»[7]. Об этом доносил Эллиот 12 января 1876 г. министру иностранных дел Англии лорду Э. Дерби.

Наконец, получив согласие Англии, посол Австро- Венгрии граф Ф. Зичи 19 (31) января 1876 г. в Кон­стантинополе в присутствии послов государств, выра­зивших согласие с нотой Андраши, прочел ее Рашид- паше, а послы подтвердили свое согласие с выдвинутыми рекомендациями в ноте. 1 (13) февраля 1876 г. Порта официально заявила о своем согласии принять програм­му реформ, кроме пункта об употреблении налоговых сумм для местных нужд.

Проходили недели, месяцы, но обещанные реформы султан Абдул-Азис и не думал проводить в жизнь. Рус­ский консул в Адрианополе И. А. Иванов, наблюдая за обстановкой на месте, приходил к выводу, что «как ни грандиозна мысль сравнять в гражданских правах хри­стиан с турками, выполнение этой мысли немыслимо без употребления Европой материальной силы. Действо­вать же для проведения политического равенства между христианами и мусульманами только одним дипломати­ческим давлением на турецкое правительство — значило бы идти навстречу взрыву, ранее или позднее, мусуль­манского фанатизма со всеми его печальными послед­ствиями» [8].

Выводы, к которым приходил русский дипломат, пол­ностью соответствовали мнению повстанцев Боснии и Герцеговины, которые весной усилили свою борьбу, счи­тая, что нота Андраши не являлась кардинальным ре­шением вопроса; к тому же она, не подкрепленная га­рантией европейских держав, являлась пустым обеща­нием, не способным урегулировать конфликт на Балка­нах [9]. Обстановка накалялась тем, что в борьбу гото­вились вступить Сербия и Черногория, которые начали усиленно вооружаться. Они даже направили своих агентов в Грецию для заключения «оборонительного и наступательного союза».

Русское правительство стремилось удержать Сербию и Черногорию от военного вмешательства и еще раз предупредило кн. Милана и кн. Николая, что «все по­следствия падут на их ответственность, и чтобы они не рассчитывали на помощь России»и. Неспокойно было и в Болгарии. Деятели болгарского революционного движения, бежавшие в Румынию после поражения Ста­розагорского восстания, в ноябре 1875 г. в Гюргево об­разовали новый Центральный революционный комитет, который решил вести подготовку к восстанию в Болга­рии и направил туда своих представителей (апостолов). Болгария усиленно готовилась к всеобщему восстанию, назначенному на май 1876 г.[10] Русский генеральный консул в Бухаресте И. А. Зиновьев доносил Горчакову о попытках представителя правительства Сербии майо­ра Драгашевича договориться с болгарской эмиграцией в Румынии о совместных действиях против Порты[11].

Стремление сохранить статус-кво на Балканах, т. е. целостность Оттоманской империи, была заветной мечтой Андраши, который еще в декабре 1875 г. в бесе­де с французским послом в Вене Ш. де Вогюе выра­зил тревогу по случаю возможного военного выступле­ния Сербии и Черногории против Порты, что могло при­вести к использованию данной ситуации Дунайскими княжествами, которые, по мнению Андраши, «восполь­зовались бы, несомненно, случаем, если не для вмеша­тельства в борьбу, то по крайней мере для того, чтобы провозгласить свою независимость», а это повлияло бы и на другие порабощенные Портой народы и привело бы к «повсеместному возмущению христианского насе­ления» [12].

Следуя своему принципу сохранения статус-кво на Балканах, правительство Австро-Венгрии предложило Сербии и Черногории отказаться от помощи повстан­цам и оказать содействие в урегулировании этого кон­фликта.

В феврале 1876 г. оно поручило генерал-губернатору Далмации Г. Родичу уговорить руководителей повстан­цев прекратить военные действия и согласиться на ус­ловия ноты Андраши. 20 марта 1876 г. было заключено перемирие на 12 дней, а 25—26 марта в Суторино на­чались переговоры между представителями повстанцев и Родичем. На переговорах присутствовал в качестве неофициального уполномоченного России Г. Веселитский- Божидарович, журналист из обруселой сербской семьи, организатор в Париже Международного комитета по­мощи герцеговинцам в 1875 г. С 1876 г. он — почетный член Московского славянского комитета, в этом же году был избран повстанцами Боснии и Герцеговины представителем перед великими державами.

Свои условия предводители восставших вручили Ро­дичу в письменном виде. В число их требований входи­ло восстановление разрушенных домов, поставки скота, продовольствия и сельскохозяйственных орудий для ра­зоренных крестьян, освобождение на три года от пря­мых налогов, передача в собственность третьей части об­рабатываемых ими земель, сохранение за ними оружия до завершения реформ, удаление турецких войск, кото­рые смогут занимать в стране только 10 определенных крепостей, и др. [13]

По вине Австро-Венгрии и Англии, отказавшихся принять условия повстанцев, переговоры окончились безрезультатно. К этому времени, в апреле, Порта на­чала сосредоточивать свои войска у границ Сербии и Черногории. Чтобы предотвратить нападение на княже­ства, Россия потребовала отвода турецких войск и за­явила султану «о твердом намерении не допустить за­хвата Черногории» [14]. Положение на Балканах остава­лось напряженным, повстанцы продолжали сражаться, и конфликт мог перерасти в общеевропейскую войну. Русская дипломатия старалась добиться решения во­проса с согласия европейских держав, и особенно тех держав, которые считались ее союзниками.

Пока шли поиски путей урегулирования кризиса, военный министр Д. А. Милютин приказал генералу Н. Н. Обручеву, профессору Академии Генерального штаба, видному военному теоретику, составить записку о том, «какие политические соображения и данные сле­дует принять в основание для предпринятой разработки плана мобилизации нашей армии в случае войны». 25 марта 1876 г., во время очередного доклада царю, Милютин обратился с просьбой дать указания для под­готовки плана на случай мобилизации войск. В то же время он предложил Александру II посмотреть состав­ленную Обручевым записку по этому вопросу. Но Алек­сандр II тут же, в присутствии двух сыновей, наследни­ка и вел. кн. Владимира, «самоуверенным и почти тор­жественным тоном» ответил: «Война в близком буду­щем невозможна, и совершенно уверен, что мы избе­жим ее». Видя удивление Милютина и отвечая на его вопросы, нужно ли составлять план мобилизации и стоит ли после этого продолжать дальнейшую, такую дорогостоящую подготовку на случай войны, Алек­сандр II ответил: «Так я тебе открою то, что никому не известно, кроме меня, кн. Горчакова и наследника... Только я прошу вас всех троих отнюдь не открывать никому того, что я скажу».— «Затем государь расска­зал такие обстоятельства, которые совершенно изменя­ют общие соображения и взгляды на европейскую по­литику. Дав обещание хранить тайну, не считаю себя вправе сказать что-нибудь лишнее, даже в своем днев­нике, хотя и веду его не для публики. Сожалею, что чрез это умолчание лишаю себя возможности сохранить для истории некоторые любопытные данные. Конечно, сущность дела рано или поздно сделается известной, но жаль будет, если утратятся некоторые подробности, характеризующие личные отношения» [15].

Что сказал Александр II Милютину и в чем выра­жалась такая уверенность царя — до настоящего време­ни остается неизвестным. С самого начала Восточного кризиса Александр II, Горчаков, Милютин, министр фи­нансов граф М. X. Рейтерн и некоторые из ведущих со­трудников МИД являлись сторонниками дипломатиче­ского урегулирования конфликта. В противоположность своему отцу наследник престола ■— будущий царь Алек­сандр III, императрица, граф Игнатьев, воспитатель це­саревича К- П. Победоносцев, графиня А. Д. Блудова из окружения императрицы возглавляли так называе­мую «партию действия» — сторонников активной поли­тики России на Балканах.

В марте 1876 г. Милютин записал в своем дневнике, что Горчакова беспокоила тревожная мысль после раз­говора с императрицей, которая упрекала русскую ди­пломатию за то, что она «не довольно энергично дейст­вует в пользу христианского населения Турции, и Гор­чаков боялся, что этот взгляд может иметь влияние и на самого государя»[16]. Но беспокойство Горчакова пока было напрасным, Александр II все еще возлагал боль­шие надежды на своих партнеров по Тройственному союзу. Так, например, в апреле 1876 г. Александр II считал возможным решить положительно вопрос о пре­доставлении автономии Боснии и Герцеговине и надеял­ся «уладить это дело с Андраши лично во время пред­стоящего проезда своего через Берлин, куда был при­глашен к тому же времени и австро-венгерский министр иностранных дел» [17].

Однако союзники России думали совершенно иначе. Восточный кризис со всей серьезностью поставил перед руководителем внешней политики недавно созданной Германской империи Бисмарком вопрос отношения Гер­мании к Австро-Венгрии, Англии и России. Еще в 1870 г. Бисмарк говорил, что, «до тех пор пока наши отноше­ния к Австрии не поставлены на лучшую и более проч­ную основу, до тех пор пока в Англии не возобладало убеждение, что своего единственного и наиболее надеж­ного союзника на континенте она может найти только в Германии, наибольшую цену для нас представляют добрые отношения с Россией»[18]. «Добрые отношения» Бисмарк старался достичь при помощи «дружеских ус­луг», выражавшихся в поддержке русской политики на Балканах, но не в ущерб сохранению австрийской мо­нархии. В данной ситуации Бисмарк стремился восполь­зоваться подходящим моментом, чтобы ослабить Россию, поэтому предлагал ей активно действовать и провоциро­вал русско-турецкий военный конфликт.

Андраши, как было сказано выше, не мог прими­риться с мыслью о возможном появлении у границ Ав­стро-Венгрии новых славянских государств и в своей политической деятельности не допускал никаких ком­промиссов в этом вопросе. Франц-Иосиф в интимных бе­седах с германским дипломатом, графом Ф. Эйленбур- гом, развивал мысль, что Австро-Венгрия, как и Гер­мания, заинтересована в сохранении власти Оттоман­ской империи на Балканах [19].

Несмотря на откровенно негативную позицию Ав­стро-Венгрии и Англии в решении вопроса о балканских славянах русское правительство изыскивало пути мир­ного урегулирования создавшегося кризисного положе­ния и было серьезно обеспокоено инертностью запад­ной дипломатии.

Восставшие славянские провинции продолжали борь­бу, так как считали себя обманутыми, ибо они «надея­лись получить если не полную свободу от турецкого не­выносимого ига, то по крайней мере желаемые ими га­рантии Европы за их дальнейшее существование» [20],— писал в конце февраля 1876 г. русский консул в Ску- тари И. С. Ястребов Игнатьеву.

Повстанцы Боснии и Герцеговины, видя желание за­падноевропейской дипломатии сохранить целостность Оттоманской империи, обращались к правительству Рос­сии, русской общественности и славянским комитетам России с просьбой оказать им помощь в их борьбе с иноземным игом.

В феврале 1876 г. Петербургский славянский коми­тет опубликовал листовку-воззвание о бедствиях сла­вянского населения Балканского полуострова с призы­вом усилить помощь «единоплеменному и единоверному нам народу!». В листовке, в частности, говорилось, что русское общество с «осени начало оказывать помощь бедствующим братьям; благодаря этой помощи спасена в суровую зиму жизнь не одной тысячи несчастных си- рот-скитальцев, женщин и детей...»[21] 12 февраля 1876г. девятнадцать руководителей восстания в Боснии, среди которых находился и Васа Пелагич — известный серб­ский революционный демократ, обратились к Москов­скому славянскому комитету с просьбой прислать день­ги на покупку оружия в связи с предполагавшимся вы­ступлением против войск Порты [22].

В своем письме И. С. Аксакову от 27 февраля 1876 г. Веселитский-Божидарович, отчитываясь о расходах средств на покупку оружия и продовольствия повстан­цам, отмечал, с какой радостью было встречено в Гер­цеговине оружие, купленное на собранные в России деньги. «Когда первая тысяча была роздана наихраб­рейшим из инсургентов,— сообщал Веселитский-Божи­дарович,— они подумали, что грешно с таким оружием оставаться спокойными, покинули лагерь и бросились по направлению к турецкой армии... Эта фаланга за­стигла турок на поле сражения при Муратовице и на­несла им известное поражение. Пусть знают русские, что их пожертвования не пропадают без пользы»,— пи­сал автор [23].

12 апреля черногорский князь Николай благодарил Петербургский славянский комитет за оказанную по-


-Мощь беженцам Боснии и Герцеговины[24]. В апреле Главный комитет боснийского восстания за освобожде­ние обратился с воззванием к русскому народу с прось­бой о помощи. «Отцы, мужья и сыновья этих страдаль­цев, проливающие кровь свою за свободу всего народа, обращают свои просьбы ко всему христианскому миру, и прежде всего к единоплеменным своим братьям в России... Да не будут забыты русскими и босняки» [25],— говорилось в воззвании. Список просьб и благодарно­стей России от южных славян можно было бы продол­жить, но здесь уместно вспомнить предсказание Ф. Эн­гельса, что «до тех пор пока традиционная политика сохранения любой ценой status quo и самостоятельности Турции в ее нынешнем состоянии будет руководящим принципом западной дипломатии, девять десятых насе­ления Европейской Турции будет видеть в России свою единственную опору, свою освободительницу, своего мессию» [26].

Обстановка накалялась и в Болгарии. Новый Цент­ральный революционный комитет в Гюргево, возглав­ляемый Ст. Стамболовым, усиленно готовился к восста­нию. «Страна, очевидно, накануне чего-то нового» [27],— доносил в марте 1876 г. Крылов Игнатьеву. Донесения из Северной Болгарии о положении в стране совпадали с наблюдениями на юге Болгарии русского вице-консу­ла в Филиппополе Н. Герова. «С приближением весны брожение умов усиливается все более,— писал 4 марта Геров Игнатьеву.— По новейшим сведениям, между бол­гарами, действительно, делаются приготовления к вос­станию, и попытка к тому непременно будет сделана где-нибудь. В виду этого ли, или почему-либо другому, турки, с своей стороны, по внушению начальства также вооружаются. В то же время и проповедуется в мече­тях народное ополчение против неверных. Настроение с обеих сторон таково, что в случае вспышки имеет быть большое кровопролитие» [28].

В период продолжавшихся переговоров русское пра­вительство считало нежелательным появление на Бал­канах новых очагов восстания. В начале апреля 1876 г. военный министр Милютин в беседе с генерал-майором русской армии, членом Московского славянского коми­тета И. К- Кишельским, болгарином по происхождению, советовал предостеречь своих соотечественников «от не­осторожной преждевременной вспышки». По мнению военного министра, положение в Боснии и Герцеговине должно было скоро проясниться, и «если суждено ре­шать вопрос оружием,— сказал в заключение Милю­тин,— то Болгария должна последней примкнуть к об­щему дружному поднятию оружия» ”.

В связи с этой беседой представляет интерес сужде­ние секретаря русского генерального консульства в Ру­щуке Крылова, высказанное им в донесении Игнатьеву, о существовавших разногласиях в руководстве болгар­ского революционного движения по вопросу о сроках объявления предстоящего восстания. Нельзя отказать Крылову в наблюдательности и знании существа вопро­са, вызывавшего споры у деятелей болгарского револю­ционного движения. По его мнению, «партия действия, понимающая в принципе необходимость восстания, рас­палась на три отдела»[29]. «Самая благоразумная часть,— писал автор донесения,— куда входил и Л. Караве- лов, считала необходимым подождать «европейских замешательств», в кои вовлечена будет и Турция...» То, что Крылов упомянул Л. Каравелова, не случайно. Ка- равелов к этому времени полностью отошел от активно­го участия в делах революционного движения Болгарии и, так же как Хитов, возлагал надежды на Сербию и даже информировал сербского консула в Бухаресте о делах БРЦК [30].

Вторая часть, по предположению русского диплома­та, руководимая Хитовым, ждала выступления Сербии и, наконец, самая энергичная во главе с Ботевым, «со­стоявшая исключительно из кипучей молодежи, хочет начинать дело, несмотря ни на кого и ни на что». В том же документе имелись сведения об издании в Болграде с 17 апреля 1876 г. «революционного журнала «Българ- ски глас» 3\ призывавшего болгар к немедленному вос­станию. Автор донесения обратил внимание и на появ­ление в продаже карты Болгарии, по свидетельству «людей сведущих», с весьма хорошо обозначенными ре­ками и горами.

Предвидения русского дипломата, очевидца проис­ходивших событий в Болгарии, в скором времени под­твердились. Положение в стране,— писал он,— напоми­нало ему прошлогодний август, канун Сентябрьского (Старозагорского) восстания: «неспокойное, ожидающее и полное горячего воспламеняющегося материала, оно не имеет, однако же, достаточно внутренней силы, что­бы разразиться взрывом. Он может произойти при со­действии Сербии, Черногории или же, наконец, взрывом местным мусульманским фанатизмом»[31]. Точно переда­вая сложившуюся ситуацию в Болгарии, Крылов оши­бался, когда писал, что в стране нет «достаточной вну­тренней силы, чтобы разразиться взрывом». Сила эта была и находилась в тайных революционных комитетах, сосредоточивших в своих руках подготовку предстояще­го восстания под руководством гюргевского Централь­ного революционного комитета.

В данном случае вопрос заключался не в силе, спо­собной вызвать взрыв народного негодования, а в том, чтобы продолжить и развить выступление народных масс. Именно этого не было у руководителей предстоя­щего восстания, намечавших выступление на 1 мая 1876 г.


[1] «Правительственный вестник», 22.Х 1875.


[2] Освобождение Болгарии от турецкого ига, т. I. М., 1961, с. 124.


[3] Там же, с. 129.


[4] Петросян Ю. А. «Новые османы»..., с. 75.


8 Сборник договоров России с другими государствами 1856— 1917 гг. Сост. И. В. Козьменко. М., 1952, с. 25.


[6] Мартенс Ф. Восточная война и Брюссельская конференция (1874—1879). СПб., 1879, с. 183.


[7] Blue Books. State Papers, v. LXXXIV (1876). Turky N 2. Correspon­dence respecting Affairs in Bosnia and Herzegovina (1875—1876).


London, 1876, p. 95.


[8] АВПР, ф. Посольство в Константинополе, 1875, д. 1021, лл. 112— 113. Донесение И. А. Иванова Н. П. Игнатьеву от 4.XII 1875.


[9] Освобождение Болгарии..., т. I, с. 184—185; Дневник Д. А. Милю­тина. 1876—1877, т. II. М., 1949, с. 23—25.


[10] Страшимиров Д. Т. История на Априлското въстание, т. I. Плов­див, 1907, с. 231, 242—245; Априлско въстание 1876, т. I. София, 1954, с. 31—33, 47—48; Освобождение Болгарии..., т. I, с. 177— 179.


[11] Освобождение Болгарии..., т. I, с. 188—189.


[12] Залышкин М. М. Внешняя политика Румынии и румыно-русские отношения. 1875—1878. М., 1974, с. 55.


[13] Дебидур А. Дипломатическая история..., с. 459; Чубриловик В. Буне и устанци Босни и Херцеговини у XIX в. Београд, 1930, с. 124; Освобождение Болгарии..., т. I, с. 192—197.


[14] Дебидур А. Дипломатическая история*... с. 458; Киняпина Н. С. Внешняя политика России второй половины XIX века. М., 1974, с. 146.


[15] Дневник Д. А. Милютина. 1876—1877, т. II, с. 34.


[16] Там же, с. 31.


[17] Там же, с. 40.


[18] Die Grosse Politik der Europaischen Kabinette. 1871—1914, Bd. II. Berlin, 1926, S. 19.


[19] Ерусалимский А. С. Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX века. М.— Л., 1948, с. 152.


[20] Освобождение Болгарии..., т. 1, с. 184.


[21] ГИАЛО, ф. 400, on. 1, д. 82, лл. 1—2.


[22] Освобождение Болгарии..., т. I, с. 183.


[23] Там же, с. 186.


28 Там же, с. 200.


[25] Там же, с. 214.


[26] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 9, с. 32.


29                АВПР, ф. Главный архив У-А2, 1876, д. 770, лл. 27—28.


80 Документа за българската история, т. II. София, 1932, с. 147.


зг АВПР, ф. Гл. архив У-А2, 1876, д. 770, лл. 40—41. И. П. Крылов Н. П. Игнатьеву от 20.IV 1876.

[30] Косев Д. Новая история Болгарии. М., 1952, с. 356.


[31] АВПР, ф. Посольство в Константинополе, 1876, д. 2192, лл. 65—67. Донесения И. П. Крылова Н. П. Игнатьеву от 9.IV 1876.


з А. А. Улунян                                                                                                 05

 


Рассказать друзьям:

Нет комментариев. Ваш будет первым!